MAGIC NOTEBOOK

     Я всегда тянулась к живописи и рисунку как к форме самовыражения. Это было моим вторым любимым занятием после танцев. Я была ребёнком СССР, а значит, через раннюю «индоктринацию» по ту сторону «Железного занавеса» во мне сформировалось тёплое, почти ностальгическое чувство к идее братства всех народов — братства равенства, мира и общих ценностей. Эти лозунги окружали меня повсюду: я видела их — чаще всего в авангардном стиле — из всех возможных окон: из окна нашей квартиры с видом на цементный завод за панельными домами, из окна автобуса по дороге в школу, из классного окна, выходящего на школьный двор. Так я прониклась диалектическим реализмом и геометрической гармонией картин в галереях, куда водили меня родители. Особенно впечатлила Ереванская государственная картинная галерея — позже она стала моим убежищем в сумбурные годы с конца 80-х до середины 90-х.
     Крах СССР, землетрясение в Армении, войны почти на всех границах, нехватка всего — электричества, газа, воды, еды — привели к глубочайшему кризису ценностей. Я свободно говорила по-английски, и галерея с радостью приняла моё предложение стать волонтёром-гидом для редких иностранцев, готовых мерзнуть в её огромных залах ради искусства. Я помню каждый из восьми этажей: первый посвящён истории Армении, остальные — почти всем направлениям изобразительного искусства.
     Мне было 15, и я приходила туда после занятий в физико-математической школе. Учиться там было традицией нашей семьи, и при поступлении никто не спрашивал, нравятся ли мне эти науки — достаточно было того, что я успевала по ним, а значит, «должна» был там быть. Поэтому я сбегала в галерею почти каждый день. Тайно мечтала стать искусствоведом или, как тогда говорили, «культурологом». Но дома это вызвало бурю протеста: от меня требовали готовиться в медицинский (ещё одна традиция). Вместо того чтобы изучать растения и насекомых, я сидела на кухне у репетитора и молча рисовала их, не отвечая на её вопросы. В итоге она пожалела меня и сказала родителям, что я «слишком нема», чтобы даже приблизиться к дверям мединститута. Это вызвало новый скандал, и родители, не доверяя моей любви к гуманитарным наукам, разрешили мне выбрать юрфак или факультет международных отношений — с меньшим гневом, чем Академию художеств.
     Я не теряла связи с коллегами из галереи и, учась на юриста, подружилась со студентами Академии художеств, будто сама там училась. Ходил с ними на лекции по истории искусств, работала журналистом в газете и на радио. Танцы я не бросила, но мечта о том, чтобы однажды просто сесть и рисовать — без помех, в тишине — осталась далеко позади.

     Я испытывала огромную радость, изучая эзотерические науки (если их можно так назвать). Это увлечение никогда не прекращалось. Постепенно я пришла к осмыслению мыслеформ — их создания, «программирования», «высвобождения» в общественное поле, самой ткани сознания. После трёхчасового пребывания в состоянии комы в 2003 году эти идеи полностью захватили мой разум. Такие феномены, как дежавю, «случайные провалы» в параллельные измерения/вселенные, точки вне линейного времени привели меня к пониманию: я должна упорядочить эти переживания, осмыслить их — ведь их отрицание причиняло мне больше страданий, чем я осознавал. Это побудило меня записаться на курсы в Москве под руководством генерала Алексея Юрьевича Савина и Валентины Ивановны Сидоровой.
     Савин как раз внес вклад в книгу, написанную совместно с его американскими коллегами времен Холодной войны. Книга называлась «Пси-войны: Восток и Запад: Рассказ о военном применении психо-шпионажа от ключевых участников — русских и американцев». Я изучила некоторые из его лекций и работ, а затем отправилась на курсы в Москву. Программа, доступная для гражданских вроде меня, обещала раскрыть любые заблокированные/забытые/незамеченные способности. Тренинг включал различные аспекты — энергетическое чтение характеристик человека или ситуации, способность видеть реальность с максимального числа перспектив и создавать конструкции их наиболее вероятного развития/продолжения в ближайшем будущем. Написание превосходных стихов, соотнесение наших энергетических полей с определенной вибрационной гармонией классических музыкальных произведений и психографическое рисование были одними из методов, которые мы осваивали. Стихи и психография нашли во мне особый отклик.
     Пифагорейские, платоновские, юнгианские и более поздние русские философские концепции того, что генерал Савин называл ноосферой, вызвали сильный резонанс с теми состояниями, в которых мой разум так часто оказывался. Хотя прямых отсылок к Гурджиеву и Блаватской не было, методика, по которой нас обучали, сильно напоминала практические упражнения, разработанные этими двумя (и несколькими другими), что я сразу заметила, так как они не были для меня новыми. Во время программы я действительно ощутила тот момент сдвига в чувственности и восприятии. Савин предупредил в первый же день, что будет «гармонизировать наши частоты», на что я внутренне настроила скепсис. Однако на всех уровнях моего «Я» я пережила этот сдвиг гораздо мощнее, экзистенциальнее, чем за все мои десятилетние практики йоги.

     Психография в сопровождении определенной музыки (Бах, Бетховен, Мусоргский, Стравинский, Прокофьев, Рахманинов, Гурджиев – де Гартман, аутентичный фольклор, древнегреческие мелодии) стала моей сутью — если можно так выразиться — естественным продолжением координации разума, сердца и души. Я начинала рисовать с самого утра и, ворча на рутинные обязанности, возвращалась к этому при каждом удобном случае до поздней ночи. Этот процесс неожиданно совпал с моим порывом записаться на боевые искусства. Выбрав кикбоксинг, я обнаружила, что обе стороны моей личности развиваются в странной, но гармоничной синхронности. Одна помогала понимать сопротивление людей и мое собственное, анализировать и чувствовать энергетический отпечаток каждого человека. Другая — высвобождала динамику движений под музыку, которая резонировала с моим существом. Я прошла через процесс просветления, далекий от расплывчатого позитива или заезженных западных идей вроде «любите всех». Это скорее его противоположность. Я пребываю в постоянной зоне турбулентности, и, подобно пилоту, удерживающему баланс самолета в воздухе, моя душа/сущность/часть-коллективного-сознания-которая-есть-я поддерживает гармонию между разумом, телом, последствиями решений и окружающим миром.
     Мой процесс начинается с психографического наброска. Я никогда не знаю, куда он меня приведёт. Чаще всего — к «забытым» божествам древнего мира или же к особым восприятиям окружающей реальности, момента. Я обожаю путешествовать к тому, что Кастанеда называл «местами силы» — точкам, где возникают аномалии времени и пространства, будь то по физическим или метафизическим причинам. Я вижу духов в деревьях, скалах, горах, реках и озёрах — и переношу их отпечаток на бумагу так, как воспринимает душа. Некоторые рисунки рождаются вместе со стихами, другие я сопровождаю упоминанием музыкальной композиции, которая вдохновила их. Я стремлюсь рисовать из «Источника», с которым все мы связаны тонкой серебряной нитью.
     Каждая моя работа — это сплав внешних и внутренних переживаний. С тех пор я испытываю спонтанные астральные проекции в разные «миры», но сохраняю баланс в мыслях и последующих действиях. Рисование стало для меня лучшим способом закодировать эти опыты и поделиться ими с людьми по всему миру — и их отзывы о том, что они «ощутили» или «почувствовали», глядя на мои работы, лишь подтверждают эту связь.